фэмслеш
Спальня Девочек Гет Спальня Мальчиков Джен Фанарт Аватары Яой Разное
Как присылать работы на сайт?
Хотите ли получить фик в формате fb2?
Хочу и согласен(на) оставить отзыв где нибудь
Хочу, но не могу
Никому и никогда и ничего!

Архив голосований

сейчас в читалке

10
8
6
4
2
0

 
 

Все права защищены /2004-2009/
© My Slash
Сontent Collection © Hitring, FairyLynx

карта сайта

Когда кто-то умирает

Джен
Все произведения автора Цыца-дрица-ум-цаца
Когда кто-то умирает - коротко о главном
 Шапка
Жанр angst
Рейтинг PG
Дисклеймер все принадлежит Роулинг
Предупреждение ненормативная лексика, ООС
Размер мини
Главные Персонажи Фенрир Грейбек
Статус закончен
Примечание фик с обязательным мотивом дождя написан на фикатон «Вальпургиевы Рыцари» для Сехмет

Оставить комментарий и посмотреть, что другие сказали...
Когда кто-то умирает уже высказалось ( 0 )

Дата публикации:

Когда кто-то умирает - Текст произведения

- 1-

Когда ты умрешь, будет самый красивый закат,
Случатся все молнии, грозы и все дожди...

Диана Арбенина, «Только ты»



Начался, блин, денечек.


Подошел, перевернул эту кралю носком ботинка.

Блядь, ну так и знал. Чертов Трехлеток, надо было ему сказать… Сплюнь. А, к черту. Чего метаться, теперь-то все равно ничего не изменишь.

Весь день ходила меж моих, ходила, хохотала, хвостом крутила – уж больно хотелось ей, хитрюге, чтоб кто-нибудь из них ей соблазнился, да и выпустил бы её дружка из подвала. Рыжего.

Да только не знает она повадок волчьих – это ей не Франция её, да не Англия. Не будет никто делать ничего такого из благородства, ха… Тоже мне, нашла рыцарей – зажали трое её на заднем дворе, и дел с концом. А потом Трехлеток-то её и прикончил.

Сама напросилась. И выпускать-то её не следовало бы, сидела бы так, с Рыжим, да и все – так она наплела какую-то историю про маленького, про то, что она ребеночка ждет, что, дескать, нужен ей свежий воздух…

Надышалась, значит. Вот так.

- Олух, - подошел к нему и влепил по ухмыляющейся роже, - в следующий раз слушай, чего тебе говорят-то.

- Обязательно, - кивает, а сам ухмыляется, а я-то, что ж, не вижу.

- Эй, Трехлеток! - орут сзади, - а ну, изобрази-ка, как она стонала, как извивалась, а?

Детский сад.

- Ну, ну, - говорю, - угомонитесь, а то без пайка останетесь.

Оборотни отползают назад, пятятся по двору, нарочно вихляя задницами, как она делала. И рожи корчат такие, что хоть в цирк отдавай этих оболтусов.
Может, пользы больше будет.

Пыль в воздухе, так сухо, что крошится связующий раствор меж бревнами подсобки – того и гляди, обрушится кому-нибудь на голову – надо сказать, чтоб ещё натаскали воды.

Уэльская oсень, блядь, называется.

В лагере все слоняются без дела, глотая крошево из пыли и грязи; волчата, забежавшие на задний двор, перепрыгивают через голое, тускло отсвечивающее молочной белизной тело. Кто-то, вишь, уже ножницы принес – смекнули, значит.

Волосы у неё уж больно хороши – я сколько на этом свете жил, а в жизни таких не видел. Шелк, чистое серебро! Так и струятся, не потускнели даже после того, как девчонка отдала концы.

За такие много отвалят, а если и правда есть в этой фифе вейлова кровь, так и вдвойне прибыли – на волшебные палочки.

- Ну, ну, потише там, - говорю, - как разберетесь с волосами, давайте сразу в реку, что ли. Нечего здесь проход загораживать.

- А как этот-то? – спрашивает Трехлеток, - с разодранной рожей. Он-то в подвале сидит, ничего не знает.

- У нас тут что, армия спасения? – по правде говоря, я и сам не знаю, что такое «армия спасения», но всегда представлял это какой-то бессмысленной, тошнотворной благотворительностью, - я сам с ним разберусь. А вы – за работу, а то будете у меня пахать до рассвета.

К восходу должны Пожиратели появиться, не забыть бы. К вечеру, с мешками да коробами, ха! Вот пожрем так пожрем.

- А мы ему того… сказали. Ребятня донесла.

- И как он? – черт, ни солнца, ни тучи, одна срань и серота, - а, впрочем, не важно. Молитесь о дожде, ребятки. Так мы и месяца в этой дыре не протянем.


* * *


А он ещё должен быть доволен, Рыжий. Тут, в подвале, влажно и прохладно, пусть немного дерьмецом пованивает, так где ж не воняет? Дерьмом и тухлятиной пропах весь лагерь.

Спускаюсь по заплесневелым ступенькам, хватаясь за уступы на стене – и как только девка его отсюда выбралась? Тут и шею свернуть недолго.

- Эй, Билли-бой, - зову, значит.

Ни звука, ничего, будто помер. Ну, ну, не иначе какую-нибудь пакость подстраивает.

Я делаю вид, значит, что ни слухом ни духом, спускаюсь дальше – вот уже видны щели под потолком для света и свежего воздуха – хотя, какой, к черту свет, говорю же, одна срань да серота.

- Выходи, Сивый тебя не тронет, - делаю вид, будто шучу, будто отвлекся; знаю – он только этого и ждет.

Так и есть! Чувствую его срывающееся дыхание, когда он в два прыжка преодолевает расстояние между нами, бросается сзади, со спины, но меня-то, шестидесяти лет от роду, не проведешь!

Нет тут-то было, парень! Разворачиваюсь так резко, что он рефлекторно шарахается назад, вот тут - главная его ошибка. Опрокидываю на пол, коленом прижимаю к криво сложенным бетонным чуркам, которые у этих лентяев именуются основой фундамента…

Руки держу свободными, наготове, вдруг ещё какой фортель выкинет.
Он скрежещет зубами, пытается, видно, плюнуть мне в лицо, да только я давно уже к этому привыкший – мне и не такое в морду… бросали.

Разжимаю его пальцы, отчего-то осторожничая – уж больно гладкие и беленькие у него ладони, вынимаю… Так, что это у нас тут? А, подобрал где-то осколок трубы, ребенок.

- Ты что же, действительно намеревался укокошить меня этим?

А он так и сверлит меня взглядом – теперь его глаза, блестящие, сердитые, кажутся почти черными, хотя я-то знаю, что они у него голубые.

Молчит, молчит, а потом вдруг как зашипит, да яростно-то как, будто я чем ему обязан:

- Это правда? Правда, что вы сделали с Флер?

Я все ещё держу его, а то мало ли что, сейчас вот отвечу, а он снова начнет буянить.

Но я решил быть терпеливым, твое счастье, парень.

- Ну, во-первых, это не я с ней сделал… - тер-пе-ли-во начинаю я, а он как завопит на весь лагерь:

- Флер! Фле-еееер! Ублюдки! Мрази! Флер!

А в подвале звук так и отскакивает от стен, отражается, значит, и от этого его голос усиливает тройное эхо – по ушам бьет до ужаса, сил нет.

- Заткнись уже!

И он тут же, как по «Силенцио», затыкается – я поднимаю колено, и он, не глядя на меня, отползает в угол, мокрый угол, как у нас говорят, это что-то типа параши. Сидит там, вцепившись в волосы, и я вижу, как пыль из окна ложится полукругом – а с утра её, видать, много нападало, стало быть, он уже много часов вот так там сидит.

Ну, прям не знаю, что с этим делать. Мальчик-то нам живым и не особенно нужен, с тех пор, как Дамблдора прикончили, мало кто даст за него высокую цену. Ну, может, братишка его, а он вечно рядом с Гарри Поттером ошивается – вот и подумал, что хорошо бы этого пленного показать сперва хозяину – может, надумает он чего.

- Ну, ладно, ладно! – ворчу в ответ, – она сама-то и не больно добродетельная была, твоя Флер. Ты что же думаешь, зачем она наверх полезла? Все вертелась…

- Она была лучше всех, - твердо так, решительно. Он поднимает на меня эти свои мокрые, отчаянные глаза и смотрит, явно меня не видя, - я не должен был её одну пускать, но она всегда делала все без моего ведома.

- Ну и нахрен тебе такая жена нужна была? Она должна слушаться тебя, приятель, а не наоборот, понимаешь. Иначе вообще черта-с-два ты уследишь за ней, вот так вот.

Сидит. Молчит, а вид такой – вам ничего не понять и нечего даже вас слушать.
Вот ведь современное воспитание для богатеньких да чистокровных. Уважения к старшим – ноль, зато гонору – на троих хватит. Встречал я таких, книгочеев-то.

- Ладно, - говорю, - если хочешь, могу пустить тебя её увидеть.

Это я расщедрился – а то уж больно у мальчонки несчастный вид был. Только успел пожалеть о своих словах, как он поднимает голову, смотрит на меня долго так, внимательно, а потом и говорит – глухо, отрывисто: дескать, нет, не нужно ему этого, никуда он не пойдет.

- Почему это?

Смотрит отрешенно, чистый зомби, а говорит – ну точно по книжке читает:

- Я смогу верить, что она по-прежнему со мной, если не увижу её мертвое тело. Главное – чтобы не было никаких… доказательств её смерти.

И тут что-то переклинило его, всего скрутило – и он как начнет возить вслепую ногтями по бетонному полу, и губу нижнюю жует, до крови.

Я помню его кровь на вкус – это сладкая молодая кровь, никаких признаков разложения. Это я оставил на его лице эти шрамы.

Приступ проходит так же мгновенно, как и начался. Я стою, прислонившись к стене, поигрывая связкой ключей. С улицы слышится гомон и беготня – ух, опять карапузы расшалились, всем надаю по задницам.

Этот паренек так и сидит в луже, во всей этой грязи и пыли, сидит так – а потом вдруг резко дергает воротничок.

- Давай, - хрипло говорит он, - давай, Сивый. Ты всегда этого хотел.

- Чего хотел-то?

Чистой воды книжный выпендреж пошел. Терпеть не могу, когда говорят загадками.

- Убей, - говорит он, и это звучит до ужаса глупо, так высокопарно, поэтому он добавляет, - давай, прямо сейчас, пара укусов.

Блядь, вот когда он говорит это таким голосом, да смотрит на меня так – тут не то, что аппетит испортится, а будешь потом по ночам от всяких там воспоминаний просыпаться.

- Ну и на кой ты мне сдался? Думаешь, рожа твоя смазливенькая меня соблазнила?

А-ааа, вон как уставился, обиделся, значит. Вот и все вы такие – герои. Вам хочется погибнуть прекрасными и неотразимыми, а не в крови, грязи, да дерьме подохнуть.

- Ладно.

Подхожу к табурету, а там ему всегда еду оставляют, на день, значит. Никакой воды, разумеется – уж больно большая это сейчас роскошь. Вон, цемент разбавлять нечем, а тут ещё пленных поить.

- На, пожри уж.

Сую эту миску ему в нос, а он даже лицо не воротит, сидит, подрагивает, тихо так вздыхает. Все о своей, наверное, думает.

- Раз оставили, - говорю, - надо съесть. Ешь.

А в миске-то бурда эта кукурузная, у нас таким даже молодняк не кормят. Это вся порченая еда, что остается – заливаешь, значит, настоем на кукурузных ошметках, и вроде и ничего, и даже запах не чувствуется.

- На, - повторяю зачем-то, - на, говорю.


* * *


К полудню становится чуть холоднее, но ветра по-прежнему нет. Земля медленно остывает, покрываясь трещинами.

Местные девицы нашли себе новую игру: ходят по заднему двору, держат ведра в высоко поднятых руках, ходят, задрав кверху почерневшие от работы лица - и ждут дождя. Говорят, дух покойницы хорошо на все это влияет. Или что-то вроде того.

Говорят – когда умирает кто-то красивый или там, добрый, небеса по нему плачут. По мне так брехня какая-то, а женщины – ну, что с них возьмешь, пусть развлекаются.

А между тем сарай не достроен, колодец засыпало, бревна того и гляди растащат ушлые простецы из соседней деревеньки. Отправил бригаду Когтя замазывать щели в деревянном складе, Трехлетка послал к озеру, за водой. Если повезет, к вечеру несколько канистр перетаскает.

А сам спускаюсь в подвал.

- Эй, - говорю, - не спишь там?

Рыжий поднимает голову, смотрит на меня осоловевшими глазами.

- Скоро уже?

- Что?

- Скоро рассвет?

А сам еле языком ворочает, честное слово. Смотрю на него – аж мне нехорошо. Зрачoк во весь глаз, глазища черные, сам весь белый, ну чисто зомби, да ещё какие-то пузыри желтые в уголках рта появились.

- Нет, - чувствую, он уже не шарахается от моего голоса, - нет, ещё только половина дня прошла. А что, уж не терпится?

Смотрит на меня так, будто я его, видите ли, смертельно обидел.

Нет, говорит, просто не могу больше в этих хоромах находиться. Экий нахал! Ещё язвить вздумал.

- А куда же тебе хочется? Могу на задний двор пустить, прогуляться.

- Нет… Дальше только в небо, Фенрир.

Оторопел я слегка.

- Да ладно тебе, парень, - блядь, да неужто я его утешать принялся, - у тебя же кроме этой твоей Флер ещё и семья есть, и братцев до хренища, и все такое. Что ж, и их бросишь?

- Всех брошу. Я не могу жить без нее, слышишь?

Ну, слышать-то слышу, а что ж здесь поделаешь.

- Ну и дурак.

Молчу, молчу, вижу же – не понимает.

- Сами-то вы нас ненавидите, мы для вас, видите ли, не люди, - говорю, - а между тем у нас никогда такого зверства, как у вас, не бывает. У нас брат держится за брата, сестра за сестру, никто не уходит из семьи за какой-то вертихвосткой, парень. Не дело это. Не…

Он резко выпрямляется, смотрит на меня, как… Блядь, да не знаю, на меня давненько никто так не смотрел.

- Не смей, - глухо, отрывисто произносит он, - не смей – оскорблять – Флер.

- Да пожалуйста, - кланяюсь я ему, значит, - да как пожелаете.

Разворачиваюсь к двери, нечего мне здесь, в самом деле, время терять.

Из окон льет тусклый свет, на моем лице – корка грязи и пыли, так сухо, что каждый глоток воздуха вызывает такое чувство, что рот твой забит песком.

- Фенрир, - неожиданно произносит Билл мне в спину, - Фенрир, подожди.

- Что тебе надо? – медленно так оборачиваюсь, вижу: сидит, опустив голову, вцепившись в свои волосы, длиннющие, как у девицы.

- Ты прав, - а голос хриплый, глухой, - я сам себя ненавижу. Я перестал себя понимать.

Молчу, стою и слушаю, интересно же, к каким он там пришел выводам.

- Я веду себя, как слабак какой-то. Как… последний подонок.

- Что правда то правда, парень.

- Нет! Ты… Мне никто никогда не сказал больше, чем ты. За это я тоже тебя ненавижу.

Стою, понимаю же, что он впадает в какой-то бред. Видно, сильно произошедшее с его подружкой по мозгам ему ударило.

Поднимает на меня глаза, уже не черные, а отчаянно, пронзительно голубые.

- Почему все, что мне надо было знать, я узнаю только теперь. И от тебя.

Он поднимается, пошатываясь, отдергивает выбившуюся рубашку.

- Дотянуть бы до рассвета, - говорит он, - всегда солнце любил.

- Не вздумай отдавать концы раньше, парень, - предупреждаю я, -
ты нам нужен.

А он стоит передо мной, в струнку выпрямившись, такой тонкий, исхудалый такой.

- Валяй, Сивый, - скалится, значит, - скажи мне что-нибудь ещё. Что-нибудь… запоминающееся. Скажи, каким я был придурком.
Ну, это мы всегда пожалуйста.

- Ты всегда был придурком, Билл Уизли.

- Спасибо.

Он молчит ещё мгновение, а потом поворачивается к окну.

- Иди, мне нужно в туалет.

Я пожимаю плечами и поднимаюсь по ступенькам.


* * *


День клонится к закату. В сумерках уже не разглядеть лиц: видишь только призрачные темные фигуры, бесшумно скользящие вдоль водосточного желоба, крутящиеся вокруг колодца.

На лагерь опускается даже не туман, а какая-то мерзкая, липкая муть, зато пыли сразу становится меньше. Девицы уже не гремят ведрами, бригада Трехлетка устроилась на потолочных балках недостроенного сарая, повыше, там, где в воздухе застыла вечерняя влага.

Курят, вполголоса отпускают какие-то шуточки. Я подошел к иссохшему устью ручья, приподнял мыском слой влажного ила – и отшатнулся, увидев пугающе красивое фарфоровое лицо покойницы.

Ругнувшись по себя, быстренько набросал пахучей влажной земли на эти белые, полупрозрачные ручки с перламутровыми ноготками, на задранный остренький подбородок, бескровные приоткрытые губы, трепещущие ресницы – черт, ну совсем как живая.

- О, - бормочет Рыжий, когда я захожу в подвал, - это снова ты.

- Уж верно, не привидение и не инфернал, - смеюсь, вспоминая белое светящееся лицо мертвой, - у них морды поприличнее, уж поверь мне.

Он совсем поплохел, правда. Смотреть на него было жутковато – девчонка и то выглядела лучше.

Он резко повел плечами, а потом поднял на меня лицо – ни кровинки.

- Я сам себя презираю за то, что должен просить тебя, - говорит он, - но я прошу. В тебе есть что-то… от чего умирать не так противно в этом подвале.

Герой, вот герой, одним словом. Эдакий, знаете ли, красавец в сверкающих латах – ну все при нем.

- И что же такого во мне есть?

- Не знаю, - запинается, тут, видать его красноречие ему отказывает, - в тебе есть что-то, что делает тебя нормальным человеком. Разумным, Фенрир.

- Но, но. Ты от просьбы-то своей не уходи далеко, заблудишься.

Сидит, теребит серьгу в ухе.

- Скажи моим родителям, - быстро говорит он, - скажи, что я здесь. Скажи, если они меня заерут, - это он про пожирателей, значит, - расскажи, что случилось с… Что случилось с Флер.

Я тихо смеюсь уже на половине фразы. Он смотрит на меня с такой смесью обиды и недоумения, что я не могу сдержать хихиканье – вот мальчишка! Интересно, был ли я таким же в двадцать лет.

Подхожу ближе, сажусь рядом с ним прямо в эту грязь и пыль – но мне-то все равно, я привыкший. Он вздрагивает, когда я кладу руку на его плечо, делает над собой усилие, чтобы не отшатнуться .

- Что же я им скажу, Билли-бой? – он медленно поворачивает голову, - что тут рассказывать? Об этом, мальчик, нужно было думать раньше, когда вы сбежали со своей Флер из родительского дома – повоевать вам, деточкам, захотелось. Вот и навоевались, значит. Оба. Ты что же, думаешь, я тебя не вижу?

Он молча уставился в пол, а я хотел бы сказать это все помягче, да не привык как-то.

- Эти твои волосы в хвост, эта твоя серьга-клык, эти твои ненаглядные шрамы. И твоя девчонка, что тут вертелась. Показушники вы, оба, вы ещё дети. Вам бы расти и расти, да поздно уже. Как же воспитали вас, что вы против воли родителей пошли. И ничего не сказали – ты-то думал… - махнув рукой, - да что там – думал! Сам говорил, что никто тебе, кроме твоей Флер не нужен, что вы с ней и в бурю, и в стужу, да?

Он ничего не говорит, сидит, не двигаясь, и даже взгляд застыл, неживой будто.

- А тут другое дело, тут ошибки-то не прощаются, - я вдыхаю этот тяжелый и какой-то царапающий воздух, поднимаюсь с пола.

В пояснице побаливает – неужто старею.

- Ну да ладно, не люблю читать морали. Пойду я, что ли, а то эти без меня лагерь по бревнышку разнесут.

Ну, и иду, значит. А у самой лестницы – привык, что он меня всегда окликает? - зачем-то оборачиваюсь. Он так и не поднимается.

Сидит, уже в пол не смотрит, а наоборот, закинул голову вверх. И я смотрю, как из сероватого полумрака выступает его четко очерченный профиль – тонкий нос, борозда шрама, пересекающая скулу, острый подбородок – неожиданное сходство… Как у неё. Да. Они все-таки похожи.

Ну, шрамы-шрамами, а мальчишки от них, как жизнь показывает, взрослее не становятся.

Я поворачиваюсь, и тут же замираю, заметив краем глаза, как резко, быстро взмывает вверх тонкая белая рука – и тут же безвольно падает.

- Что?

- Фенрир, - произносит он так, будто каждое слово дается ему с чудовищным усилием, - Фенрир, чем это все закончится?

Хороший вопросец. Самое время, конечно же. Мальчонка и так уже на краю, что ж, сказать ему правду, чтобы он прямо сейчас концы отдал? Вероятно, ты все-таки умрешь?

Слишком много я сегодня сказал парню. И обидного, и неприятного.
Я далеко не добрый человек, я знаю, но в этот момент что-то дернуло меня, честное слово, прямо дернуло – ну не могу я ему правду сказать. А он смотрит на меня, во взгляде такая тоска, такая тоска.

- Не бойся, - говорю я как можно мягче, - тут нечего бояться, Билл.


* * *


Вышел, первый раз в жизни навернувшись по неосторожности на ступеньках. Точно, старею.

Сел прямо на пыльные, грязные ступеньки крыльца у недостроенного сарая, сел и закурил. Трехлеток неплохо сворачивает папироски из бумаги для отчетов, а внутрь напихивает каких-то трав, которых сам черт не подберет так – не едко, очень мягко, даже согревает.

Ночь вступает в свои права, ночь наваливается всей тяжестью этого низкого неба, утыканного булавками-звездами, на наш маленький городок. Дышать трудно, ветра нет, кольца дыма повисают в неподвижном воздухе.

Сижу, и чувствую, как в сердце покалывает. Эта легкая боль пока не опасна, сердце шалит с прошлого августа, а для меня это не срок. Но всему придет свое время – и, несмотря ни на что, я уже чувствую слабое дыхание жизни уходящей, ускользающей сквозь пальцы.

Не удержать.

Я никогда не говорю ничего просто так. Вот как рассуждаю: не чувствовал сам – не выступай. Пусть умники думают, что хотят, рассуждают о несуществующих вещах, а я точно знал, что говорю, когда посоветовал Рыжему не бояться.

Раздается чей-то приглушенный хохот с заднего двора и обрывок какой-то похабной песенки. Видать, снова кто-то напился – от духоты и безделья.

- Обормоты, - ворчу я вполголоса.

А в следующий момент вскакиваю и как можно выше задираю голову. Так. Не показалось.

Да… Да. За первой каплей срывается вторая, точнехонько мне по лбу, а затем и третья, и четвертая. Я роняю погасшую папиросу; песня обрывается, заглушенная криками радости и изумления.

Нет ни сгущающихся туч, ни раскатов грома, ни гласа небесного – просто льется сверху вода, капли падают все чаще и чаще, все быстрее, и на один миг позолоченная маковка магглской церквушки озаряется молнией – кто-то орет неразборчиво, но на это плевать, плевать.

- Ведра! – кричу я срывающимся голосом и бегу к сараю, невзирая на резкую боль в груди, - несите ведра, балбесы! Скорее!

Ставни распахиваются с грохотом, повсюду шум и гам: весь лагерь в минуту просыпается. Полуголые оборотни сыплют на улицу, бабы визжат, ребятня кричит спросонья, я хватаю какие-то кастрюли и зарываю их во влажную, пахучую землю, чтобы не перевернули.

- Ну же! Еле шевелитесь, ет-ттить вашу мать!

Рядом уже хлопочут девицы, что пошустрее, и тут я уже успокаиваюсь, потому что там, в устье ручья, капли ударяются о воду, поднимая пузыри, а это верный признак того, что будет лить до рассвета.

И тогда и просто опускаюсь на колени, прямо в землю, прямо в грязь – и задираю голову, позволяя дождю заливать мои глаза, нос; вода течет по моему лицу, и я жадно глотаю её пересохшим ртом, потрескавшимися губами, и мне кажется, что ничего вкуснее воды я никогда не пробовал.

Там, в ручье дождь смывает тонкий слой ила, обнажая хрупкие плечи, нежную грудь, прозрачные русалочьи руки с голубоватыми косточками запястий.

Щели под потолком подвала – зияющие провалы, кажется, что за ними – неведомая глубина.

- Вот он, дождик-то, - говорит запыхавшаяся бабенция своей товарке, - приговор-то, значит, работает.

Та радостно кивает, продолжая рыть землю, устанавливая ведра и кастрюли, а я вспоминаю, улыбаясь.

Когда умирает кто-то добрый, счастливый, юный… Когда умирает кто-то хороший, небеса плачут по нему.

Я снова смотрю в сторону подвала, улыбаясь, точно зная, что сам я туда больше не приду. Нет, я не боюсь мертвых. Я просто не приду. Пусть с этим разбираются другие – а мне уже не о чем думать, я просто откидываюсь назад, широко раскинув руки, закрыв глаза, слушая шум ливня.

Небо розовеет, становится таким жемчужно-розовым, а дождь все не прекращается. Лежу, дыхание со свистом вырывается из моей груди, но я чувствую себя очень радостным, очень свободным – да, старый пень Сивый.

Лежу, вдыхая запахи полыни и мокрой земли, лежу, не открывая глаз.

Лежу. Не открывая глаз.


Конец.

 


Оставить комментарий и посмотреть, что другие сказали...
Когда кто-то умирает уже высказалось ( 0 )




К списку Назад
Форум

.:Статистика:.
===========
На сайте:
Фемслэшных фиков: 145
Слэшных фиков: 170
Гетных фиков: 48
Джена: 30
Яойных фиков: 42
Изображений в фанарте: 69
Коллекций аватаров: 16
Клипов: 11
Аудио-фиков: 7
===========

 
 Яндекс цитирования